| вниз |
|
Этим утром Дима предсказуемо проспал школу, поскольку ночью он долго не мог заснуть из-за живущих этажом ниже соседей. Соседи начали пить с самого раннего вечера и сначала просто громко слушали музыку, а потом и сами принялись выкрикивать жуткую смесь из банальностей, ругани и обрывков каких-то популярных песен.
Сделать с этим было ничего невозможно, подобно тому, как невозможно было остановить неистовствующего в обличительной ярости активиста, поэтому Диме оставалось только терпеливо ждать, пока это безумие не закончится, но то ли выпивки у них было слишком много, то ли отношения между ними всё никак не получалось окончательно выяснить, но пьяная оргия всё продолжалась и продолжалась.
В попытке отвлечься Дима включил радиоприёмник, специально настроенный на расширенные коротковолновые диапазоны, чтобы среди шорохов эфира и шума глушилок услышать голоса далёких радиостанций, называемых по какой-то необъяснимой причине «вражескими». Это были голоса другого мира – мира, который постоянно высмеивали, критиковали и обвиняли компетентные и на чей крах с так плохо скрываемым нетерпением надеялось большинство обычных людей.
Слушать вражеские радиостанции было небезопасно – если об этом становилось известно, то слушателю были гарантированы последствия, но, несмотря на это, Диме было важно слышать голос свободы и понимать, что где-то там, далеко, люди могут жить достойной человеческой жизнью и им нет необходимости быть готовыми отдать её в любой момент.
Заснуть удалось только под утро, а проснулся Дима от того, что солнечный луч, перемещаясь как соглядатай по комнате, светил ему прямо в лицо.
Осознав произошедшее, он без промедления начал собираться в школу, однако даже самые поспешные утренние сборы не могли отменить обязательный завтрак, состоявший, как обычно, из лапши, сваренной на молоке.
Популярность молока объяснялась его статусом полезного продукта – именно из-за этого молоком кормили повсюду: в детских садах и школах, на отдыхе и в пионерских лагерях; а ещё молоко являлось законным способом уклониться от ответственности за здоровье людей на многочисленных вредных производствах.
Дима искренне не понимал, почему завтрак обязан быть полезным, а не вкусным, и почему именно молоко обладало какой-то сакральной полезностью, ведь большинство людей его совершенно не переносят. Тем не менее его воспитали быть послушным и доверять авторитетам, поэтому он, преодолевая отвращение к образовавшейся на молоке тёплой морщинистой пенке, насильно проглотил с десяток полезных ложек этой еды, после чего, схватив школьный портфель, выбежал на лестничную площадку с закопчёнными пятнами на потолке, дерзко продуваемую через разбитое окно холодным весенним воздухом.
Лифт ожидаемо не работал, и Диме пришлось спускаться по лестнице. Делать это нужно было предельно аккуратно, чтобы избежать неприятностей, ведь в подъезде, где он жил, обосновались в основном простые рабочие люди, для которых не представлялось особо важным соблюдать большинство правил и условностей достойной человеческой жизни.
Так и есть – на этот раз на лестничной площадке, выходящей к квартире шумевших всю ночь соседей, его окружил плотный запах блевотины.
«Вот теперь дворничихе придётся поработать!» – не без злорадства подумал Дима.
Дима старался избегать встреч с дворничихой – она в детстве надрала ему за какую-то невинную шалость уши, но ещё более обидным было то, что, поделившись этой историей с родителями, Дима вместо ожидаемого утешения получил незаслуженный нагоняй. Это подорвало у него и без того слабую веру в справедливость, особенно когда он увидел, что родители, будто ничего и не случилось, продолжали каждое утро любезно здороваться с дворничихой.
Спустившись на первый этаж, Дима попытался аккуратно открыть ведущую из подъезда дверь, но ему это не удалось, поскольку её заклинило в разбухшей от весенней влаги дверной раме. Дима надавил сильнее, и дверь не то чтобы открылась, а, сорвавшись с петель, просто вывалилась наружу.
Это уже было серьёзно: как правило, в свободное от уборки время дворничиха специально пряталась в укрытии с целью подкараулить тех незадачливых жильцов, которые волею случая наносили этой двери ущерб. Завидя ущерб, она моментально выбегала из укрытия и начинала безостановочно орать, принуждая застигнутого врасплох виновника совершить починку, а чинить сотню раз до этого чиненную дверь Диме совсем не хотелось.
Всегда стремящаяся показать свою власть дворничиха особенно воодушевлялась, когда ей удавалось подловить не относившихся к работягам жильцов, но в этот раз она либо была занята более интересными делами, либо утро было по-настоящему удачным, но Диму никто не остановил, и он, аккуратно прислонив к дверной раме только что сорванную с петель дверь, поспешил прочь, постоянно при этом оглядываясь, словно покидая место преступления.
Проходя мимо давно не крашенных железных конструкций детской площадки, которые, по чьему-то непостижимому замыслу, должны были пробуждать у детей, обычно угрюмо ковырявшихся в грязном песке, беззаботное настроение, Дима заметил одинокую незнакомую женщину. Она стояла рядом с ржавыми скрипучими качелями без сидушек и почему-то смотрела прямо на него.
«Неужели – соглядатай? – подумал Дима (обычно встреча с незнакомцами, которые ещё и уделяют тебе внимание, не сулила ничего хорошего), – теперь все будут знать, что я опоздал, да ещё и эту дурацкую дверь сломал… с другой стороны, может быть, всё гораздо проще и она обычный новый жилец?»
Так, размышляя о случайной, как ему тогда показалось, встрече, Дима направился к автобусной остановке – чтобы не испачкаться по пути в весенней грязи и выгадать при этом немного времени, он решил добираться до школы на автобусе. Идея, на самом деле, была так себе, поскольку, с одной стороны, автобусы ходили весьма нерегулярно, а с другой – поездка на автобусе могла стоить ему жизни, дело в том, что…
Над дорогой, проходящей у автобусной остановки, находившейся перед проходной металлургического завода, висела громадная железная болванка. Она была диаметром примерно метров пятнадцать и высотой метров пять и изначально представляла собой заготовку, предназначавшуюся для дальнейшей обработки, но вместо этого её подвесили перед проходной, чтобы наглядно показывать народу выдающиеся заводские достижения.
Временами Дима задумывался о том, сколько тыстонн эта болванка могла весить: он прикидывал её объём и умножал его на плотность стали, из которой, как ему казалось, она была изготовлена, и каждый раз у него получалась какая-то совершенно несуразная цифра.
Особенностью болванки было то, что она время от времени срывалась со своих креплений и падала, превращая в кровавое месиво всё, что в момент падения оказывалось непосредственно под ней. Никому ещё не удавалось точно предсказать момент, когда болванка в очередной раз упадёт, однако жители прилегающего к заводу района проявляли к этому вопросу даже больший интерес, чем к предсказанию выигрышных номеров государственной лотереи.
На остановке постоянно крутились какие-то бородатые мужики одухотворённого вида, одетые почему-то все как один в мятые брюки и давно не стиранные рубашки. Они предлагали свои услуги по расчётам времени падения болванки, особенно предпочитая обращаться к девушкам, что постоянно вызывало у Димы какое-то скользко-отвратительное чувство, поэтому он старался побыстрее проскочить мимо и раствориться в ожидающей автобусы толпе. Время от времени на остановке появлялись кликуши, которые вдруг ни с того ни с сего начинали громко причитать вослед отъезжающим автобусам; впрочем, патрули компетентных обычно быстро их отлавливали и куда-то увозили.
По какой-то необъяснимой иронии на боковой поверхности болванки был написан стандартный лозунг, призывавший людей по первому требованию отдать свои жизни. Лозунг был длинным, поэтому, подходя к остановке, можно было видеть только какую-то его часть. Каждый раз, когда болванку поднимали после очередного падения, видимая часть лозунга менялась, например, последние полгода Дима, читал «…ждане, все, как один, долж…», хотя раньше он мог прочесть другую часть этого лозунга – «…лжны отдать свою жизнь ради ж…».
Дима попытался вспомнить, какую часть лозунга он видел ещё раньше и, погруженный в свои мысли, не заметил, как к остановке подошёл нужный ему автобус, ласково прозванный в народе «скотовозом». Несмотря на то, что для этого маршрута остановка была конечной, автобус уже был полностью забит пассажирами. Они, чтобы с уверенностью доехать до нужного места, специально садились на предыдущих остановках и, как следствие, на конечной не выходили, а со злорадством смотрели на толпящихся снаружи людей, не догадавшихся совершить этот незамысловатый, по их мнению, трюк.
Из-за того, что автобусы подходили к конечной уже заполненными, стоящие на остановке люди постоянно и хаотично двигались, пытаясь угадать место, напротив которого должны открыться автобусные двери. Только так нескольким счастливцам удавалось протиснуться внутрь салона, в то время как остальные, злобно ругаясь от бессилия, оставались ждать следующего автобуса.
На этот раз Диме сразу же повезло, поскольку дверь остановилась как раз напротив него. Теперь было важно, чтобы никто из автобуса не выходил, поскольку выходящий, особенно если он был физически силён, мог, прорываясь через ожидающую толпу, оттолкнуть Диму далеко от желанной двери. К счастью, этого не произошло, и Дима предоставил возможность стоящей за ним толпе сделать своё дело, а именно – затолкать его в автобус. Приятного в этом было мало, но это было единственным разумным поведением в подобной ситуации, ведь собственных диминых сил было явно недостаточно для того, чтобы самому протиснуться в салон.
Салон, как обычно, был в основном заполнен толстыми хабалистыми бабами. Дима, сколько бы он ни старался, никак не мог объяснить себе, почему на улицах практически невозможно было встретить стройных элегантных дам. Как правило, стройными и в разной степени элегантными были девушки, но как только они взрослели, то неизбежно набирали вес и, теряя всякую привлекательность, превращались в таких вот необъятных баб, единственный смысл существования которых заключался в том, чтобы с утра до вечера, разъезжая на общественном транспорте, занимать, подобно молекулам идеального газа, весь предоставленный им объём.2)
Втискивающаяся в салон толпа протолкнула Диму до ближайшего поручня, за который нужно было ухватиться, чтобы остановить дальнейшее продвижение внутрь, поскольку, оказавшись в середине салона, пассажир лишал себя всякой возможности пробиться к дверям и гарантировано пропускал нужную остановку. Дима схватился за прикреплённый к сиденью спасительный поручень, но когда автобус, с трудом закрыв двери, тронулся, то оказалось, что димин портфель упирается в ногу бабищи, развалившей на этом сидении свои необъятные телеса.
«Ты чё пихаешься, чё, не видишь, тут люди сидят!» – громко рявкнула бабища и, не соизволив даже посмотреть в сторону Димы, толкнула его портфель коленом своей бочкообразной ноги. Портфель вырвался из рук и застрял между спинкой переднего сиденья и стоящим рядом мужиком, лица которого Дима не видел. Раззадоренная успехом своего действа, бабища ещё сильнее толкнула коленом портфель, в результате чего в нём что-то громко хрустнуло.
«Логарифмическая линейка!» – с ужасом подумал Дима.
Дело в том, что, несмотря на внешнюю забитость ботана, Дима любил повыёживаться, только делал он это по-своему. Например, он мог принести в школу логарифмическую линейку и решать с её помощью арифметические и всякие другие задачи задолго до того, как тема «Логарифмическая линейка» была предусмотрена в школьной программе. Логарифмическая линейка была ценным устройством и, если честно, Диме не принадлежала – он брал её с молчаливого согласия родителей, и пока она возвращалась на своё место, особых проблем с этим не было; но вот сейчас ко всем свалившимся на него несчастьям добавилось ещё и ожидание дополнительного наказания за сломанную линейку.
Услышав доносящийся из портфеля хруст, бабища тут же отвернулась и стала рассматривать в окне тень, отбрасываемую висящей над дорогой болванкой.
Вдруг она оживилась и, тыча в стекло рукой, истерично закричала: «Дёрнулась! Она дёрнулась!», после чего принялась вертеть по сторонам головой с обвислыми брылами и, как бы призывая всех присоединиться к её порыву, завопила: «Останови-и-и! Водитель, останови-и-и! Наза-а-ад!» В салоне автобуса стало нарастать беспокойство – кто-то начал колотить кулаком по перегородке, пытаясь привлечь внимание водителя, но перегородка, будто специально сделанная для подобных случаев, надежно отгораживала кабину от пассажиров, лишая их любой возможности повлиять на ход событий. Теперь всё зависело исключительно от водителя, который с мрачной решимостью продолжал вести автобус вперёд, прямо под заслонявшую небо болванку. В какой-то момент Диме показалось, что водитель прибавил газу, но старый мотор ничем, кроме издаваемого звука, на это не отреагировал.
Тем временем пассажиров охватила паника. Некоторые попытались прорваться к дверям, грубо расталкивая всех на своём пути. С передней и задней площадок практически одновременно раздались причитания и громкий плач. Сломавшая логарифмическую линейку бабища внезапно подскочила и с криком «Спаси-и-и-ите-е-е!», оттолкнув Диму и стоящего рядом мужика, бросилась в середину салона. Диме не оставалось ничего иного, кроме как подобрать упавший на пол портфель и протиснуться на так удачно освободившееся место.
Вжавшись в угол, образованный сиденьем и боковой стенкой салона, он попытался прикрыть ладонями уши, хотя это почти не помогало. Весь ужас ситуации заключался в том, что от охватившей автобус истерии невозможно было спрятаться, и в какой-то момент Дима почувствовал, что сам становится частью этого безумия, хотя его слабый крик бесследно растворялся в стоящем вокруг животном вое в одночасье потерявших человеческий облик людей.
Неожиданно в передние окна салона проник солнечный свет: автобус, натужно ревя мотором, медленно выползал из-под висящей над дорогой болванки. По мере того, как свет проникал всё дальше и дальше в салон, люди успокаивались и какими-то робкими и, казалось, извиняющимися движениями начинали приводить себя в порядок, вытирая размазанную по лицам дешёвую косметику и поправляя помятую, а иногда и порванную одежду. Диме всегда казалось, что совместно пережитый страх должен сделать людей немного добрее и отзывчивее друг к другу, но этого почему-то не происходило, и люди, по мере избавления от пережитого ужаса, опять становились теми, кем они были на самом деле: вздорными хабалками и мудаками.
«Чё расселся? Это моё место, я его занимала лично!» – необъятная туша с потным лицом и растрёпанной причёской грозно нависла над Димой. Слово «лично!» туша произнесла отчётливо и громко, будто это слово возвышало её и наделяло каким-то особым правом. Окружающие тушу пассажиры явно выражали одобрение, и Диме ничего не оставалось, кроме как обречённо встать с покрытого многочисленными порезами сиденья и уступить место, тем более что через пару остановок находилась школа, а это означало, что нужно было уже готовиться к выходу.
Протискиваясь к дверям, Дима услышал, как мужик, лица которого так и не удалось разглядеть, вдруг начал рассказывать:
«В прошлый раз я ехал тут, народу было мало, и болванка тоже зашаталась. Так мой сосед с криком «всё равно в последний раз!» начал целовать какую-то бабу, потом заголил на ней юбку и… хыы… хыы…»
Имевшийся в распоряжении мужика словарный запас не содержал необходимых для описания увиденного слов, поэтому он только произносил это самое «хыы… хыы…» и показывал телом копулятивные движения – всё это продолжалось до тех пор, пока какая-то баба со словами «да заткнись ты, казёл» не заехала ему рукой по затылку.
Наконец-то автобус подъехал к школьной остановке, и Дима решительно рванул к выходу. В раскрывшихся дверях, как обычно, случилась толкотня: стоявшие на остановке сразу начали протискиваться внутрь, не дожидаясь, пока те, кому было нужно выходить, покинут автобус. Чтобы выйти из сложившихся обстоятельств, Дима сильно наклонился вперёд и, уже практически высунувшись в дверь, обнаружил, что его ноги продолжали оставаться внутри, зажатые набившейся в автобус толпой. Когда автобус, не закрыв двери, тронулся, Дима сделал отчаянную попытку освободиться, в результате которой он просто выпал наружу, успев в последний момент защитить портфелем лицо от стремительно приближающегося асфальта, сильно ушибив при этом колени и ободрав кожу с ладоней. Стоявшие на остановке люди равнодушно смотрели на произошедшее, и только две девочки принялись заливисто хохотать, видимо, находя димино падение смешным.
От неожиданно навалившейся боли и обиды Дима заплакал, после чего с него начал смеяться ещё какой-то мужик. Дима когда-то читал про Японию и вспомнил, что японцы называют подобную ситуацию «потерей лица»; попав в такую ситуацию, достойному человеку положено было обнажить свою душу. Но вместо достойного обнажения души Дима поднялся и, взяв в руку портфель, отчего в саднящих ладонях появилась терпкая колющая боль, угрюмо поплёлся по направлению к школе, рассчитывая на удачное выполнение первой части своего плана – незамеченным подойти к школьному крыльцу.
К сожалению, этому плану не суждено было сбыться уже потому, что прямо на школьном крыльце он лицом к лицу встретился с…
Эрика была дочерью компетентного, который, по принятым для всех компетентных условиям, рано оставил службу, не растеряв при этом связей, влияния и военной выправки. Последнее почему-то приводило в восторг практически всех школьных училок. Особенно это было заметно по физичке, которая была моложе всех остальных и, чувствуя преимущество молодости, неизменно провожала его высокую осанистую фигуру долгими отчаянными взглядами, не понимая при этом, что ей совершенно нечем было его заинтересовать.
Дима очень хотел быть похожим на этого человека, в каждом взгляде и движении которого чувствовалась реальная сила и власть; впрочем, своим взрослеющим умом он прекрасно понимал, что находится совершенно не там.
В сложившихся обстоятельствах Эрика вела себя немного иначе, чем остальные ученики: она была, что называется, недоступна и в некотором смысле отстранена от всего, что происходило в классе. Несмотря на это, Эрика удостаивала Диму вниманием, хотя в последнее время он начинал понимать, что внимание это объяснялось скорее ситуационной полезностью, чем искренней симпатией. Дело в том, что Диме одинаково легко давались любые школьные задачи как по химии-биологии, так и по математике-физике, поэтому на каждой контрольной работе он, по давно установившейся традиции, сначала решал вариант Эрики, а затем уже свой.
В последнее время Дима чувствовал, что его полезность уже не так востребована, как раньше – Эрика взрослела, и у нее появились совершенно другие, недоступные Диме интересы и увлечения. Тем не менее, скорее по привычке, чем по необходимости, Эрика продолжала общаться с Димой, хотя Дима чувствовал, что общение с ним становится ей все менее и менее интересным.
Эрика сидела на парапете школьного крыльца и, завидев испачканного и заплаканного Диму, удивлённо спросила:
«Что это с тобой?»
«Автобусом добирался, – угрюмо ответил Дима, – а ты что, тоже опоздала?»
«Не, я тут жду… – Эрика на секунду, как будто подбирая нужное слово, замолчала, но затем быстро поменяла тему: – так, быстро иди в туалет и приведи себя в порядок!»
Легко сказать: «быстро иди» – тут главное заключалось в том, чтобы незаметно проскользнуть мимо постоянно шастающих по школьным коридорам учителей, и Диме это, разумеется, не удалось, поскольку, войдя в школу, он тут же столкнулся с географичкой, которая, как назло, стояла практически у самого входа и придирчиво изучала новую стенгазету.
«Так-та-а-ак, это что ещё такое? – географичка перевела тяжёлый взгляд со стенгазеты на Диму. – Ты почему не на уроке? Опоздал?»
«Автобусом до…» – начал было отвечать на заданный вопрос Дима, но географичка, тут же сорвавшись на крик, перебила:
«Молчать, когда тебя не спрашивают! Ты почему опоздал? Ты почему не пришёл заранее и не ждал у дверей школы, пока они не откроются, как это делают все остальные? К тебе что, особое отношение нужно? Ты, считающийся лучшим учеником школы, должен подавать всем пример, а вместо этого ты…»
Дима был совершенно согласен с тем, что он – лучший ученик этой весьма посредственной школы, расположенной на окраине спального района, примыкающего к металлургическому заводу, но со всем остальным он, если бы был посмелее, с удовольствием поспорил. К сожалению, Дима откровенно боялся географички – войдя в обличительный раж, она могла больно отхлестать по щекам или запереть в кабинете до тех пор, пока за провинившимся учеником не приходили родители, поэтому он выбрал для себя самую безопасную, по его мнению, тактику: опустить глаза в пол и молчать. Он надеялся, что, накричавшись, географичка в конце концов отпустит его и он успеет хотя бы немного привести себя перед уроком в порядок, но…
«Сейчас же поднимись в учительскую и положи там свой дневник на стол!» – скомандовала географичка.
Дело принимало совсем нехороший оборот: мало того, что дома предстояло оправдываться за сломанную логарифмическую линейку, так ещё эта запись в дневнике… Но делать было нечего, и Дима обречённо поплёлся на второй этаж, где располагалась святая святых школы – внушающая страх и трепет учительская комната.
На счастье, в учительской никого не было, и Дима, освободив дневник от обломков линейки, положил его на угол длинного стола, куда обычно клали свои дневники другие провинившиеся ученики, после чего, стараясь остаться незамеченным, быстро выскочил из учительской, но тут, как назло, зазвенел звонок, оповещающий о завершении урока.
Школьный коридор сразу же наполнился шумом и бестолковой беготнёй. Не замечая криков и достающихся со всех сторон пинков, Дима пытался пройти, однако буквально через пару метров он удивлённо остановился, увидев, что по коридору шла Эрика, но не одна, а вместе с каким-то мужчиной, обнимающим её за плечи, при этом Эрика держалась спокойно и уверенно, как будто обнимание за плечи являлось для неё чем-то совершенно привычным.
Когда мужчина вошёл в класс, Эрика осталась снаружи и, подойдя к Диме, как ни в чём не бывало сказала:
«У нас сейчас будет открытый урок, его будет проводить мой… – тут Эрика опять на секунду замолчала, как будто подбирала подходящее слово, – …друг».
Диме тут же стало неуютно – он был ошеломлён так внезапно открывшимся фактом, что у Эрики может быть взрослый друг. Весь его опыт говорил о том, что у подростков принципиально не может быть друзей среди взрослых. Все взрослые, которых Дима знал, имели абсолютно другие жизненные взгляды и устремления, и поэтому совершенно не интересовались жизнью подростков, они только требовали, чтобы те были послушными, полезными и не мешались под ногами.
Тем не менее у Димы не было никаких оснований не верить Эрике, просто все это было настолько неожиданно, что он растерялся и всё никак не мог сообразить, как в данном случае нужно поступить, но тут Эрика внезапно спросила:
«Помнишь, ты обещал рассказать мне про щенка?»
«Да! – обрадовавшись удачному разрешению этой странной ситуации, Дима тут же забыл о необходимости привести себя в порядок. – Вот послушай: было мне тогда лет семь…»
Да, Диме тогда было лет семь, и к этому моменту он успел переболеть всеми известными районному педиатру болезнями. Дело дошло до того, что родители начали специально возить его ко всяким медицинским светилам на обследования, что стало постоянным источником обсуждений среди широкого круга родственников и знакомых.
По прошествии лет Дима понял, что, выискивая у него очередную болезнь, сильно зависимые от мнения окружающих родители с энтузиазмом демонстрировали то, что обычно называется «родительской заботой», самое простое и эффектное проявление которой заключалось в заботе о больном (с родительской точки зрения) ребёнке. Но это объяснение стало понятно ему значительно позже, а тогда Дима искренне поверил, что он болезненный, а поэтому ему нельзя было играть со знакомыми мальчишками во всякие дворовые игры. Со временем знакомые мальчишки сами перестали приглашать Диму присоединиться к ним в играх, ведь он не умел ни быстро бегать, ни далеко прыгать, ни перелезать через высокий деревянный забор, который окружал небольшой сквер, где обычно играли дети.
Впрочем, иногда Диму принимали в игру, но даже в таких случаях ему доставались, как правило, совсем уже незавидные роли. Например, ему поручали устанавливать на торчащий из густой травы камень ржавую консервную банку, которую другие ребята сбивали меткими бросками короткой деревянной палки. Банка отлетала, и Дима, сопровождаемый поощрительными криками, неуклюжим бегом отправлялся на её поиски. Иногда ему давали возможность самому попытаться сбить банку, но это делалось исключительно для того, чтобы в очередной раз убедиться, что попадать по банке Дима не умеет.
Сквер, где играли дети, был с трёх сторон окружён забором, а на четвёртой, обращённой к улице, стороне сквера был установлен длинный агитационный стенд, на котором отображалась текущая заводская отчётность, посвящённая выпуску святой металлургической троицы: чугуга, стали и проката. Отчётность представляла собой какие-то цифры, неизменно заканчивающиеся непонятной единицей измерения – «тыстонн». Дима, приученный во всём доверять увиденному, без сомнений принял факт существования этой размерности, поставив её в один ряд с привычными метрами, литрами и килограммами, хотя и предположил, что она не метрическая а, скорее всего, внесистемная.
Основой стенда являлась деревянная рама, на которую был натянут грунтованный холст. Рама крепилась к железобетонной конструкции, состоящей из основания, двух вертикальных столбов и козырька, предназначенного, по всей видимости, для защиты холста и рамы от отвесно падающих капель дождя.3) Прочность рамы обеспечивалась рядами горизонтальных и вертикальных реек, по которым, как по лестнице, при наличии известной сноровки и смелости, можно было вскарабкаться на сам козырёк и даже походить по нему, вызывая завистливые взгляды толпящихся внизу детей. Так было и в этот раз: когда выпущенный ненадолго погулять Дима подбежал к стоящим у стенда ребятам, то оказалось, что именно в этот момент по реечной конструкции спускался какой-то отважный мальчишка.
«А что там, что там наверху?» – спросил Дима мальчишку в момент, когда тот, не добравшись до нижней рейки, легко спрыгнул со стенда на землю.
«Там наверху… – мальчишка на секунду задумался, но потом уверенно сказал: – Там наверху сидит щенок!»
«Да, да, настоящий щенок!» – все как один, будто вовлеченные в непонятную Диме игру, стали вторить ему остальные дети.
«А почему ты не спустил его оттуда?» – продолжал спрашивать Дима.
«А зачем он мне? Мы и своих-то не знаем куда деть, вот недавно троих утопили, – сплюнув в сторону, ответил мальчишка. – Хочешь, сам лезь туда и спускай его».
Дима много раз видел, как другие дети забирались на стенд – со стороны это не выглядело чем-то сложным. Нужно только было решиться поставить ногу на нижнюю рейку и, ухватившись рукой за следующую, подтянуть себя вверх. Главное было не отклоняться от вертикали, так как отклонение грозило потерей равновесия и неизбежным падением, поэтому, добравшись до второй снизу рейки, Дима постарался как можно сильнее прижаться к холсту.
Теперь предстояло дотянуться рукой до следующей рейки и подтянуть другую ногу, а это было божечки как неудобно, поскольку не имеющий опыта лазания по стендам Дима начал свой подъём с неудобной ноги. Тем не менее он потихонечку карабкался всё выше и выше, и становилось ему при этом всё страшнее и страшнее из-за совершенно нового ощущения высоты, а также от понимания того, что его судьба теперь полностью зависит от собственных сил и внимательности. А ещё ему сильно мешала вязаная шерстяная кофта, норовившая зацепиться за каждый встретившийся на пути заусенец.
В конце концов Дима под одобрительный, как ему тогда показалось, свист стоявших внизу детей сумел добраться до самой верхней рейки. Крепко вцепившись в неё руками, он вытянул шею как можно дальше, что позволило ему оглядеть поверхность козырька.
Никакого щенка там, естественно, не оказалось.
Внизу раздался громкий смех. Дети находили забавной удавшуюся попытку не просто обмануть Диму, но и сподвигнуть его при этом добровольно забраться на стенд.
Но теперь так легко обманутому Диме предстояло спуститься вниз, что оказалось значительно труднее, чем подняться наверх, поскольку ему уже было страшно. Он всё никак не мог решиться на спуск, когда вдруг что-то ударилось о стенд рядом с ним – это стоявшие внизу дети начали бросать в него комьями грязной земли. Один из таких комьев попал прямо в затылок, просыпав мелкую крошку за шиворот, после чего Дима понял, что они не остановятся, пока он не окажется внизу, и, нелепо хватаясь за рейки, начал спускаться. Однако где-то посередине, неосторожно оступившись, он сорвался и полетел прямо на траву, грязь под которой немного смягчила падение, но всё равно Дима умудрился разбить себе нос, из которого тут же потекла тёплая кровь.
Дима испугался, но не столько крови, столько того, что дети не остановятся и продолжат ещё сильнее забрасывать его земляными комьями. Он поднялся и огляделся вокруг, но дети, все как один, неожиданно куда-то разбежались.
«Скажи, – Эрика внимательно посмотрела на Диму, – а почему ты поверил тому, что там наверху сидит щенок?»
Действительно, сейчас Диме была очевидна полная глупость его тогдашнего предположения, однако он решил настоять на своём и поэтому возразил:
«А почему бы и нет? Щенков, как мне сами мальчишки сказали, у них полно, так почему бы кому-то из них не затащить одного наверх?»
«Но для чего это им было бы нужно?» – продолжала недоумённо спрашивать Эрика.
«Неужели ты не понимаешь? – Дима, тут же, оседлав своего любимого конька, принялся рассуждать вслух: – Каждый человек действует исходя из имеющихся у него возможностей, и если у человека есть возможность затащить щенка на козырёк стенда, то, исходя из вероятности событий, это возможность просто обязана когда-нибудь воплотиться».
«Скажи, – Эрика ещё внимательней посмотрела на Диму, – а ты сам, если у тебя была бы такая возможность, смог бы затащить туда щенка?»
Это вопрос застал Диму врасплох. С одной стороны, ему было безумно жаль всяких мелких котят и щенков, завести которых, кстати, ему строго-настрого запрещали родители. Он много раз пытался пробиться сквозь этот запрет, но всегда безуспешно, поэтому в своих мечтах он представлял рядом с собой такой маленький шерстяной комочек, способный если не мяукать, то тявкать, и о котором Дима мог бы заботиться даже лучше, чем о самом себе. С другой стороны, Дима стремился, хотя бы на словах, быть похожим на главных заводил класса, которые вели себя подчёркнуто брутально, что исключало всякое проявление жалости к животным, поэтому он ответил так, как ему тогда показалось, ответил бы самый авторитетный мальчишка:
«Конечно, я бы легко затащил щенка на самый верх, но только потом (это уже Дима добавил от себя) непременно поднялся бы ещё раз, чтобы спустить его вниз… Эрика, подожди, я ещё тебе не всё рассказал…» – но Эрика уже была на полпути к двери, ведущей в класс.
«Знаешь, – Эрика вдруг обернулась и посмотрела на Диму, – это хорошо, что у тебя в детстве щенка не было».
Периодически проводившиеся в школе открытые уроки были нужны для «формирования мнения учеников о современной политической обстановке в мире» или, другими словами, для пропаганды. Все они строились по одной и той же схеме, поэтому с самого начала урока Дима приготовился выслушать уже многократно слышанный им ранее набор банальностей и ничем не подкреплённых тезисов, заключавшихся, как правило, в следующем.
Им, ученикам, выпала честь жить в самой лучшей в мире стране, которая шла по единственно верному, но ещё не проторенному пути, а потому вынуждена была решать массу проблем, вследствие чего в жизни каждого имело место быть множество трудностей.
Тем не менее, эти трудности нужно было терпеть и не жаловаться, более того, ими было принято гордиться, поскольку все ресурсы, которые можно было использовать на преодоление трудностей, были направлены на помощь другим странам, которые, кто медленно и осторожно, а кто быстро и решительно, тоже двигались в единственно верном направлении.
А ещё были страны, в которых правили капиталисты, их требовалось ненавидеть за то, что они безжалостно подавляли любые ростки свободы и нещадно эксплуатировали как собственных граждан, так и целые государства. Для подавления и эксплуатации капиталистам нужны были большие армии и очень много оружия.
Поскольку капиталисты всячески мешали движению других стран в единственно верном направлении, то с ними приходилось воевать. Воевать приходилось не напрямую, поскольку самая лучшая страна боролась исключительно за мир, а на территории этих самых угнетаемых капиталистами государств, для чего лучшей стране мира была нужна большая армия и очень много оружия. Это обстоятельство в разы увеличивало и без того громадное количество проблем: от отсутствия самого необходимого и производства никуда не годных товаров до условий тяжёлой и недостойной жизни людей. Интересно, что сами люди в большинстве своём не осознавали, что живут они тяжело и недостойно, поскольку им не с чем было сравнивать свои угрюмые жизни, они только периодически напивались и обильно блевали в тёмных и обшарпанных подъездах.
В конце урока, как правило, отмечалось, что взрослые с восхищением завидуют подрастающему поколению – ведь им предстоит своими руками завершить постройку этого замечательного мира, в котором никто не будет знать ни горя, ни зла, будут побеждены все капиталисты и больше не будет войн. Не было никакого сомнения в том, что такое будущее наступит, а то, что сейчас трудно, так ведь сильнее всего тьма сгущается перед рассветом… Но при этом особенно подчёркивалось, что для построения светлого будущего каждый должен быть готов по первому требованию отдать самое дорогое, что у него есть – свою жизнь.
В школе, где учился Дима, подобные уроки обычно проводили историчка или географичка, но сегодня на их месте оказался тот самый мужчина, встретившийся Диме в школьном коридоре и произведший на него такое ошеломляющее впечатление.
Мужчина быстро расправился со стандартной для подобных уроков частью, после чего спокойно и уверенно, безо всяких успевших набить оскомину банальностей и штампов, повёл рассказ о том, что интересовало практически любого подростка, воспитанного в тоталитарной стране – о современных войнах.
Удивительно, но Дима даже не представлял себе, сколько войн приходилось вести его стране во имя борьбы за мир. В самом начале этого увлекательного рассказа он ещё пытался мыслить критически, подсчитывая, например, сколько жизней для этого нужно было отдать, но потом оставил это скучное занятие и позволил услышанному полностью завладеть своим вниманием.
Тем временем мужчина увлечённо рассказывал не столько о войне, сколько о романтике войны, умело вплетая в плотную ткань повествования короткие истории, происходившие если не с ним, то с его друзьями; это были истории иногда грустные, иногда забавные, но при этом всегда вдохновляющие слушателей благородной имперской доблестью, и в какой-то момент Диме, несмотря на весь его вынужденный пацифизм, ужасно захотелось самому стать участником подобных событий.
Рассказывая, мужчина медленно двигался между рядами парт, иногда вставляя подходящие по теме реплики. Так, проходя мимо Димы и заметив его потрёпанный вид, мужчина сказал: «Что, подрался? Надеюсь, ты был на правильной стороне? Всегда будь готов вступить в драку за правое дело!»
Дима собрался было подумать над тем, как именно следует ответить, поскольку падение из автобуса никак не тянуло на драку за правое дело, но мужчина уже двигался дальше, оставив Диму без необходимости объяснять не самую романтичную причину своего потрёпанного вида.
Дима проводил мужчину взглядом и, когда он проходил мимо Эрики, вдруг обратил внимание, как она, полуприкрыв длинные ресницы, улыбнулась, как улыбаются чему-то очень приятному и глубоко личному. Внезапно Диме стало ясно, что этот молодой уверенный в себе мужчина не просто друг Эрики – он её любовник.
Прозвенел звонок, и Дима, обойдя столпившихся вокруг мужчины учеников, торопливо выскользнул в коридор. Ему представлялось очень важным привести в порядок (насколько это было возможно) порванную одежду и вымыть саднящие от падения руки, но главное – разобраться с собственными мыслями.
Дима чувствовал, что сейчас он теряет единственную причину, по которой каждое утро с такой радостью ждал наступающего учебного дня. Но даже это понимание померкло перед более серьёзным открытием, которое разрушило большинство правил и условностей взаимодействия между людьми, навязанных когда-то Диме родителями и лишившихся в свете новых знаний всякого смысла.
Как и любая серьёзная тема, эта требовала долгих и глубоких рассуждений, но в данный момент Диме было важно понять, как ему следует вести себя здесь и сейчас.
Он рассматривал разные варианты, начиная от притворства больным, чтобы долго не посещать школу, заканчивая попыткой обсудить эту ситуацию с Эрикой, но, в конце концов, все эти идеи оказались отброшенными. Внезапно на ум пришла фраза: «не навязывайся и не навязывай» – она показалась Диме удачной, и он решил попытаться впредь вести себя соответственно.
Вести себя соответственно не получилось практически сразу, поскольку, увидев Эрику, Дима тут же забыл о данном себе обещании не навязываться, и скорее по устоявшейся привычке, чем рассчитывая на согласие, спросил:
«Хочешь мороженку?»
«Хочу…»
В семье, где воспитывался Дима, не принято было давать ребенку деньги на карманные расходы, поэтому для того, чтобы распоряжаться некоторой суммой, которую можно было бы потратить по своему усмотрению, Дима откладывал денежные крохи, выдаваемые ему для покупки школьного завтрака. Накопленные таким образом средства тратились в основном на то, чтобы время от времени угощать Эрику мороженкой.
Нельзя сказать, что задача накопить нужную сумму была совсем уже трудной, хотя на пути к цели Диме приходилось преодолевать множество вкусных соблазнов. Вначале он должен был отказаться от покупки школьного завтрака, который состоял из куска колбасы, вставленного в разрез небольшой круглой булочки. Затем при возвращении из школы ему нужно было, не дрогнув, пройти мимо бабулек, торгующих пирожками с ливером, извлекаемыми двузубыми вилками из помятых алюминиевых кастрюль, распространявших вокруг себя дерзкий запах жареного мяса.
Диме строго-настрого запрещалось покупать пирожки с ливером на улице, поскольку родители придерживались расхожего мнения о том, что мясо в уличных пирожках изначально испорченное. А ведь, кроме пирожков с ливером, были ещё пирожки с горохом, картошкой, капустой, и мимо всей этой призывно дразнящей еды нужно было пройти, не соблазнившись при этом на приобретение чего-нибудь вкусненького. Но на этом соблазны не заканчивались, поскольку чуть поодаль стояли торговки семечками, а самое главное – продавщица мороженки.
Самая распространённая мороженка почему-то называлась «пломбиром». Это название постоянно сбивало Диму с толку. В его понимании «пломбиром» назывался инструмент, который придумали компетентные для того, чтобы превращать мягкий, безликий кругляш свинцового сплава в наделённую особыми полномочиями государственную пломбу. Какое отношение имел этот инструмент к изначально придуманной капиталистами вкусняшке, Дима не понимал, и поэтому, предпочитал называть это лакомство просто «мороженкой».
В этот раз Дима накопил чуть большую, чем обычно, сумму и поэтому решил полакомить Эрику дорогой мороженкой в шоколаде с орешками. К сожалению, на две одинаковые порции денег не хватило, и Дима был вынужден приобрести только одну шоколадную мороженку с орешками, после чего оставшейся суммы оказалось достаточной только на покупку пломбира в бумажном стаканчике. Теперь нужно было быстро, чтобы мороженки не растаяли в горячих от непонятного ожидания руках, вернуться на школьный двор, где у разбитой деревянной скамейки его ждала Эрика.
Диме нравилось наблюдать за Эрикой, особенно когда она ела мороженку, но он не мог позволить себе просто так взять и начать пялиться на неё, поскольку это было совсем уже неприлично. Тогда он, делая вид, что хочет разглядеть что-то вдалеке, поворачивал голову так, чтобы краем глаза всё-таки видеть Эрику, а Эрика, понимая, какой эффект она при этом производит на Диму, могла превратить поедание мороженки в настоящее представление. Начиналось всё с того, что она, легонько улыбнувшись, разворачивала бумажную обёртку, после чего, прикоснувшись к мороженке губами и как бы согревая её, аккуратно откусывала небольшие кусочки холодной мякоти, а потом грациозно подбирала острым кончиком языка оставшиеся обломки шоколада.
«Смотри, что это?» – вдруг удивлённо спросила Эрика. Она осторожно подцепила пальцами и вытащила из мороженки некий инородный предмет грязно-коричневого цвета. Этим предметом при ближайшем рассмотрении оказался кусочек жёванной колбасы.
Колбаса была вторым по сакральности продуктом самой лучшей в мире страны – её использовали повсеместно для приготовления любой еды, начиная с супов и заканчивая закусками. Для того, чтобы полнее всего раскрыть тонкую вкусовую гамму колбасы, была специально разработана рецептура обожаемого в народе салата «Оливье».
Народная любовь к колбасе многократно повышала соблазн добавить её в состав других блюд и продуктов, и так, по всей видимости, произошло в этот раз – какой-то любитель колбас, волею случая работавший на фабрике мороженого, выплюнул недожёванный кусок прямо в чан, где находилась готовая к заморозке молочная смесь.
Эрика ловко выбросила извлечённый кусочек колбасы прямо в рядом стоящую урну, туда же незамедлительно полетела и сама злополучная мороженка, после чего она поднялась со скамейки и, не оглядываясь, направилась к школьному крыльцу.
Тающий в руке пломбир ронял липкие капли на школьные штаны, а что-то мокрое, оставив на щеке тонкую холодную дорожку, неприятно щекотало шею. С этого момента Диме стало совершенно ясно, что необходимость в нём отпала окончательно.
Последним уроком на сегодня была химия. Никто не любил этот предмет, в основном из-за того, что его вела тупая, ограниченная баба, не умеющая объяснить своими словами даже самые простые понятия и сводившая всё преподавание к зачитыванию вслух соответствующего материала из учебника. Любой хотя бы немного выходящий за рамки школьной программы вопрос ставил её в тупик, а практически универсальным ответом во всех случаях было: «я тебе на следующем уроке это объясню». Естественно, вопрос ею тут же забывался и на следующем уроке никакого объяснения не следовало.
Особенностью химички было полное отсутствие у неё как чувства юмора, так и самоиронии, что, по мнению Димы, являлось необходимым критерием адекватности любого человека. Она не понимала никаких, даже самых безобидных шуток и, в отличие от других учителей, которые могли реагировать на них обычными человеческими эмоциями, отвечала на них исключительно мстительной злобой.
Химичка по умолчанию ненавидела всех учеников. Впрочем, со стороны учеников это чувство было взаимным, поэтому при любом удобном случае ненависть к ней находила самое неожиданное воплощение.
В этот раз, зная привычку химички потираться об установленный в кабинете химии стол, кто-то натёр мелом его края, в результате чего уже через несколько минут после начала урока по всей длине окружности юбки на уровне её необъятных бёдер появилась широкая белая полоса. Обнаружив полосу, химичка отложила учебник, с которого она зачитывала условие задачи, и противным высоким голосом визгливо закричала:
«Вы все, вы – гадкие, мерзкие твари! А ну-ка, всем встать! Стоять! Кто это сделал? Немедленно скажите мне, кто это сделал! Я не отпущу вас с урока, пока вы не назовёте мне того, кто это сделал!»
Привлечённый доносящимися из кабинета химии криками, в дверь заглянул физрук, который с первых мгновений правильно оценил обстановку.
«Так-так, негодяи, и кто из вас это сделал? – угрожающе прорычал он. – Если через полчаса вы не назовёте того, кто это сделал, то я…» – физрук грузно уселся на учительский стул и замолчал.
«Так, давайте, признавайтесь, кто это сделал! – проявила инициативу одна из девчонок, считавшаяся активисткой. – Сама я не виноватая, вы все видели, я зашла в класс перед самым началом урока и сразу же села за парту».
«Говорите, кто что видел, – подхватила инициативу вторая активистка. – Вот ты, – тут она посмотрела на Диму, – что ты видел?»
«Ничего», – глядя активистке в глаза, ответил Дима.
«Ты ничего не видел? – начала возмущаться активистка. – Ты никогда ничего не видишь, ты никогда ничем не интересуешься, ты думаешь, что, если ты самый умный, так тебе и дальше будет всё сходить с рук?»
«Уточни, что именно мне будет сходить с рук?» – переспросил Дима.
«Твоя отстранённость от дел класса! И то, что ты считаешь себя лучше всех, – активистка привычно вошла в подобающий для таких случаев обличительный раж. – Ты пришёл в класс одним из первых и должен знать, кто это сделал, я тебя видела лично!»
Диме вдруг стало понятно, каким образом воспроизводятся взрослые хабалки – их личинки всё это время учились вместе с ним в одном классе.
«Так-так, значит, Дима видел, – физрук встал со стула и направился к проходу между партами. – И сейчас Дима нам скажет, кто это сделал».
В этот момент дверь открылась, и в класс вошёл отец Эрики.
«Я забираю свою дочь с урока, – тихо сказал он, войдя. – Эрика, собирайся». Взгляд этого человека не был сфокусирован ни на ком конкретно, казалось, он внимательно рассматривает развешанные вперемешку на дальней стене класса портреты учёных, имевших какое-то отношение к химии.
«Никуда она не пойдёт! – нагло заявил физрук. – Они все наказаны и будут стоять до тех пор, пока не выдадут того, кто совершил этот мерзкий поступок!»
«Да-да, никто никуда не пойдёт!» – поддакнула химичка.
Как будто только сейчас заметив физрука, отец Эрики перевёл на него взгляд и негромко, но так, чтобы все услышали, сказал:
«Вам сегодня принесут повестку, и, чтобы не задерживать служебного курьера, потрудитесь к пяти часам вечера быть дома».
«Как-к-к-кая повестка?» – мгновенно сдувшись, выдавил из себя физрук, однако отец Эрики, потеряв к нему всякий интерес, посмотрел на химичку и продолжил:
«А вам я настоятельно рекомендую прекратить торговать незаконно приобретаемой обувью на городском рынке».
К этому моменту Эрика уже собрала сумку. Подойдя к двери, она повернулась и, оглянувшись на стоящий перед ней класс, нашла глазами Диму и сказала:
«Да, кстати, это я натёрла мелом стол…»
«Нет, вы только посмотрите, какая наглость! – тихо начал возмущаться физрук в тот момент, когда за Эрикой аккуратно закрылась дверь, причём возмущался он всё громче и громче по мере того, как звуки шагов слышались всё дальше и тише по школьному коридору. – Да что они себе позволяют! Если он компетентный, так что – ему всё позволено? Ничего, и на них найдётся управа, у меня тоже есть связи…» – не договорив, физрук выскочил из кабинета, стремясь, по всей видимости, к пяти часам оказаться дома, чтобы не задерживать вручение повестки.
Тут прозвенел школьный звонок, и ученики оживлённо зашевелились. В этот момент химичка визгливо закричала: «Я никого не отпускала! Звонок – для учителя!», после чего, схватив учебник, начала зачитывать очередную относящуюся к теме урока главу. Диме показалось, что делает она это с единственной целью: доказать всем находящимся в классе недостойным тварям, что она всё-таки учительница химии, а не какая-то там торговка обувью на городском рынке.
Вечерело, и к моменту, когда Дима вышел из школы, стало совсем холодно. Тем не менее на школьном дворе под лучами быстро заходящего за серые девятиэтажки солнца завершалась подготовка к очередному весеннему празднику: между осветительными столбами, на которых уже тускло светились лампы, растягивались длинные красные полосы с написанными на них привычными лозунгами, а на самих столбах укреплялись большие колоколообразные репродукторы. Некоторые из них уже были подключены к школьной радиосети и транслировали какую-то новую, специально написанную к празднику бравурную оду. Качество воспроизведения было отвратительным, поскольку заведующий радиоузлом трудовик, включая старый ламповый усилитель, всегда выкручивал на максимум все регулировочные ручки – так, по его мнению, музыка звучала лучше. Но, несмотря на жуткие хрипы, шипение и дребезг, Диме удалось разобрать некоторые слова:
Роксабуро,
Мичибуро,
Имел восхитительный вкус.
А юный грек,
Античный грек,
Бежал вместе с нами на юс.
Диме не совсем было понятно значение услышанного, но эта ода появилась недавно, и её важно было запомнить, ведь любому человеку, в особенности подростку, мог встретиться патруль, и тогда кто-нибудь из патрульных, проверяя осведомлённость о последних событиях, мог задать соответствующий вопрос. На вопрос требовалось быстро и чётко ответить, причём именно так, как это звучало в официальных источниках. Промедление или отсутствие ответа неизбежно влекло за собой другие, уже более серьёзные вопросы, как-то: имя, фамилия, школа, адрес проживания, место работы родителей; поэтому Дима, как и многие другие подростки, чтобы быть в курсе последних событий, заставлял себя, в том числе, слушать разнообразные музыкальные новинки. Правда, разнообразными новинки казались только на первый взгляд, на самом деле вариантов было немного.
Особняком стояла классика, предназначавшаяся, в основном для тех, кому удалось взгромоздить себя на вершины касталийских башен.4) Классика обычно исполнялась оркестрами, состоявшими из большого количества струнных, по которым музыканты старательно водили туда-сюда смычками, будто бы они не извлекали звуки, а чистили шомполом старую полковую пушку.
Далее следовал официоз – его специально обученные певцы и певицы, приняв неподвижные позы, доводили до сведения слушателей посредством теле- и радиоприёмников.
Чуть ниже размещались музыкальные коллективы, участники которых, держа, как автоматы, у бедра непонятно почему пользующиеся такой популярностью гитары, с деланым энтузиазмом несли в массы какую-то задорно-патриотическую чушь.
Простому народу нравились другие песни, состоящие из плохо рифмованного набора не всегда цензурных слов, обычно сопровождаемых унылым бренчанием на уже упомянутых ранее гитарах – в них, как правило, пелось про какие-то несчастные любови, кровавые мести, роковые разлуки и коварные измены.
Ах, да, был ещё такой низкий прокуренный баритон, который обслуживал власть компетентных надрывными песенками про шахтёров и шофёров. Ему вторили другие баритоны, кистью пожиже, но этого почему-то любили все. От его голоса практически невозможно было спрятаться, поскольку он доносился чуть ли не из каждого окна.
Дима часто слышал пьяные споры соседей о том, кем на самом деле работает обладатель этого баритона: шофёром или шахтёром? Мысль о том, что он мог быть просто добросовестным имитатором, в их головы просто не приходила.
«Почему никто не любит тишину? – каждый раз недоумённо спрашивал себя Дима. – Ведь только в тишине, отстранившись от всего лишнего, можно сосредоточиться и порассуждать о чём-нибудь или, в конце концов, просто помечтать».
Неожиданно, так некстати замечтавшейся Дима обнаружил прямо перед собой патруль компетентных.
«Заслушал ли ты, мальчик, выпуск вечерних новостей?» – начал допрос один из патрульных.
Диме ничего не оставалось, как утвердительно кивнуть головой.
«Значит, ты должен был услышать оду, посвящённую нашему славному марафонцу, и сможешь назвать мне его имя».
Это была такая нелепая ослышка…
В течение следующей минуты Дима ответил на все полагающиеся в данном случае стандартные вопросы: он назвал своё имя, фамилию, адрес, место работы родителей и школу, но когда его попросили показать дневник, то дневника в школьном портфеле не обнаружилось, поскольку Дима забыл забрать его из учительской.
«Так-так, значит, и дневника у тебя с собой нет», – утверждающе сказал патрульный.
Понимая, что терять ему больше нечего, Дима неожиданно осмелел и начал рассказывать с самого начала всю нелепую историю сегодняшнего дня: он рассказал про то, как добирался в школу на автобусе, про опоздание, про географичку и дневник, про открытый урок и мороженку. Рассказывая про мороженку, Дима вдруг обратил внимание, что патрульные откровенно сдерживают улыбки, а потом один из них неожиданно добродушно сказал:
«Вот что, Дима: ты сейчас быстро возвращаешься в школу за дневником, а на обратном пути постарайся сделать так, чтобы мы тебя не встретили».
К тому моменту, как Дима вернулся, оказалось, что школа совсем опустела. Тем не менее входная дверь почему-то оставалась открытой, и Дима поспешил войти, но, войдя, он вынужден был остановиться и немного подождать, пока его глаза не привыкли к бледному свету уличных фонарей, проникающему внутрь через давно не мытые окна.
Когда глаза немного свыклись со скудным освещением, Дима поднялся на второй этаж и робко постучал в дверь учительской комнаты. Из комнаты не доносилось ни звука, ни шороха, и, подождав немного, он, особо не рассчитывая на успех, толкнул дверь. Обычно запертая, дверь открылась неожиданно легко, и Дима аккуратно проник внутрь, но то, что открылось его взгляду, было совершенно необъяснимо.
Учительская комната была заполнена учителями: некоторые из них сидели за длинным столом, а некоторые стояли вокруг. Необычным было то, что все они, как будто играя в популярную у детей игру «замри-отомри», были абсолютно неподвижны.
Кто-то из них замер, протянув руку к стопке тетрадей, а кто-то – повернув к собеседнику голову и раскрыв рот, будто продолжая о чём-то рассказывать.
Стоявшие неподвижные фигуры при этом почему-то не падали, хотя Дима знал, что для удержания равновесия в положении стоя человек должен неосознанно, но постоянно совершать всякие мелкие балансирующие движения.
Не придумав никакого объяснения увиденному, Дима решил осторожно, чтобы не задеть застывших в неподвижности, обойти стол, чтобы добраться до географички, поскольку он хорошо разглядел свой дневник, который она держала в руке перед тем, как замереть, по всей видимости, пытаясь открыть его на нужной странице.
Свет в учительской был потушен, но из окна комнату освещал уличный фонарь, тускло пробивавшийся сквозь медленно шевелящуюся листву, от чего на всём, куда попадал его свет, лежали причудливо сплетённые ползучие тени.
Дима начал аккуратно обходить застывшие фигуры учителей. Проходя мимо физички, он задержался, поскольку решил воспользоваться своей абсолютной безнаказанностью и заглянуть ей в вырез кофты, рассчитывая увидеть грудь, но ему тут же стало стыдно ещё не совершённого поступка, и он, оробев, не решился продолжить такое, показавшееся на первый взгляд интересным, исследование.
Вдруг Диме показалось, что его дыхание замедлилось и ему, очарованному медленным колыханием обволакивающих теней, почему-то самому захотелось замереть. Незамедлительно пришло понимание, что, если сейчас ничего не предпринять, то ему будет суждено стать частью этого непонятного представления, поэтому, с усилием отогнав наползающую дрёму, Дима пошёл прямо к географичке и, выхватив из её руки свой дневник, быстро выскочил наружу.
На холодном воздухе школьного двора Диме стало ощутимо легче и ему тут же захотелось с кем-нибудь обсудить увиденное. Впрочем, вариантов, с кем обсудить, было немного, и он решил в очередной раз нарушить данное сегодня самому себе обещание не навязываться и позвонить домой Эрике.
Неподалёку от школы было установлено несколько телефонных будок, но позвонить с находящихся в них телефонов, как правило, было невозможно – дело в том, что местные радиолюбители постоянно раскручивали телефонные трубки чтобы добыть оттуда наушники, а чинили телефоны весьма нерегулярно. Но в этот раз один из них, на удивление, работал, и Дима, набрав заветный номер, с нетерпением принялся ждать соединения.
«Добрый вечер, это Дима, школьный знакомый вашей дочери, – в начале телефонного разговора Дима всегда представлялся, поскольку это было вежливо и, главное, давало возможность там, на другой стороне, поступить соответственно, – позовите, пожалуйста, Эрику к телефону».
«Эрики нет», – ответил на той стороне мужской голос.
«А когда она вернётся? – с надеждой спросил Дима. – Скажите, когда, и я перезвоню».
«Эрики больше нет».
«Она… – ужасная догадка тут же пришла Диме в голову, – …она что, отдала свою жизнь?» – последние слова Дима, словно не слыша себя, кричал в телефонную трубку.
«Не звони сюда больше, Дима…»
Полностью растерянный, Дима медленно шёл по направлению к дому, пытаясь по дороге хотя бы немного осознать произошедшее. Чтобы привести мысли в порядок, он воспользовался им же когда-то придуманным способом, заключающимся в том, чтобы, глядя в ночное небо, представлять себе то, что могло бы происходить там, далеко-далеко отсюда, задавая себе при этом всякие заковыристые вопросы. Например: что будет, если, зависнув рядом с горизонтом событий, проткнуть его пальцем – хватит ли сил после этого вытащить палец назад?5)
Но в этот раз Дима без всякого интереса смотрел в чёрную пустоту, заполненную тусклыми светящимися точками, которые люди почему-то упорно называли звёздами. Он знал, что настоящих звёзд среди них не так уж много, точки эти в основном были скоплениями, галактиками, туманностями и прочими интересными небесными объектами, но уж точно не отдельными звёздами. Он попытался было порассуждать на эту тему, но быстро понял, что сейчас это ему совершенно не интересно.
Неожиданно Дима вспомнил историю со щенком, которую он не успел дорассказать Эрике. Впрочем, сейчас это было лишено всякого смысла, но почему-то именно сейчас память настойчиво предлагала вспомнить то, что Дима всё время пытался напрочь забыть. Дело в том, что, когда он свалился со стенда, остальные дети разбежались не просто так – они испугались какой-то тётечки, вошедшей через дальнюю калитку сквера и теперь приближающейся к нему.
«Мальчик, тебе больно?» – остановившись на некотором расстоянии, спросила тётечка. Дима встал на ноги и в ответ на вопрос только угрюмо кивнул головой.
«Мальчик, я могу сделать так, что тебе не будет больно. Тебе больше никогда не будет больно – один укол, только один маленький укол…». То, что тётечка держала в руке, оказалось небольшим саквояжем, и, произнеся эту фразу, она поставила саквояж на землю и принялась его расстёгивать.
Дима не помнил, откуда именно ему было известно о том, что когда-нибудь ему придётся отдать свою жизнь. Возможно, ему об этом рассказали в детском саду, а может быть, он прочитал об этом в одной из первых книжек. Однако этот момент представлялся ему немного более торжественным, а тут – грязный, с текущей из носа кровью, да ещё проживший только семь лет – нет, именно сейчас пойти на это Дима был совершенно не готов.
Он развернулся и побежал в сторону высокого для его маленького роста деревянного забора, через который ему ещё ни разу не доводилось перелазить, поскольку, как приличный ребёнок, Дима всегда пользовался калиткой, находящейся в дальнем углу сквера. Но сейчас между ним и калиткой стояла эта странная женщина, не оставившая ему другого выбора. Подбежав к забору, Дима ухватился руками за выступающие части штакетников и попытался, нелепо отталкиваясь ногами, подтянуть непослушное тело вверх.
Перелезть с первого раза не удалось, и для того, чтобы повторить попытку, ему пришлось спрыгнуть на землю. Наконец он с трудом, но сумел перевалиться через штакетники, больно упирающиеся при этом в грудь и живот, и упасть на проходящую с обратной стороны забора дорогу. Вскочив на ноги перед тем, как броситься бежать, Дима посмотрел через щели в глубину сквера, но, к своему удивлению, никого там не увидел.
Неожиданно Диме стало понятно, что тётечка, встретившаяся ему тогда, в далёком детстве, и женщина, которую он увидел сегодня утром на детской площадке, были одним и тем же человеком.
Подойдя к дому, Дима обнаружил, что многострадальная дверь, ещё утром прикрывавшая вход в подъезд, лежала неподалёку на земле. Дверь выглядела полностью разбитой – по всей видимости, на ней долго и радостно прыгали; так обычно поступали с потерявшими всякую полезность вещами – их выбрасывали, предварительно сломав всё, что удавалось сломать, как будто бы испытывая облегчение от того, что больше не нужно прилагать усилия по уходу за ними.
Лифт на удивление работал, но чтобы его вызвать, нужно было умудриться воспользоваться оплавленной пластиковой кнопкой, которая позволяла себя нажать только в определённом положении. Когда подошла кабинка то первое, что Дима увидел за раздвинувшимися перед ним дверьми, была растёкшаяся по грязному заплёванному полу большая и неприятно пахнущая лужа.
Войдя в квартиру, Дима совершенно не удивился тому, что в зале его уже ждала та самая женщина, которую он уже видел сегодня утром на детской площадке.
«Я здесь, чтобы помочь тебе отдать свою жизнь – как-то совсем по-будничному сказала она, – закатай рукав рубашки на твоей правой руке и подойди ко мне».
Дима закатал правый рукав рубашки. На удивление, ему совсем не было страшно поскольку в голову неожиданно пришла мысль о том, что только отдав свою жизнь, он получит возможность снова встретиться с Эрикой; нет, именно сейчас он стал абсолютно уверен в том, что где-то там, за гранью бытия, они обязательно встретятся.
И тогда он сможет рассказать Эрике всё, что так и не успел рассказать за такое короткое знакомство: о глубинах океанов и о далёком космосе, о том, как решать задачи по математике и химии и о том, как быстро считать на логарифмической линейке – Диме почему-то казалось, что эти знания должны иметь какую-то универсальную ценность.
А ещё Дима обязательно скажет Эрике слова, которые никогда не решился бы произнести раньше в силу их полной земной бессмысленности, но только эти слова, произнесённые там, в безграничной, чёрной, холодной пустоте, могли дать надежду на встречу двух так непохожих друг на друга людей.
«Ну, что ты стоишь как истукан, а ну-ка подойди ко мне», – поторопила женщина, и Дима, полуприкрыв глаза и улыбаясь, как улыбаются чему-то очень приятному и глубоко личному, подошёл.
Женщина быстро зашла Диме за спину и обняла его левой рукой, при этом локоть правой руки Димы оказался зажатым в её крепкой ладони. После этого, ни секунды не мешкая, женщина, взяв в правую руку шприц, аккуратно, но точно ввела иглу и плавно надавила на поршень.
«Не бойся, не бойся… ну вот и всё, вот и всё», – приговаривала она при этом.
Неожиданно ощутив приятное расслабление, Дима мягко опустился на пол, толкнув при этом ножку стола, в результате чего опрокинулся стоящий там стакан с водой, скорее всего, предложенный этой женщине кем-то из родителей. Дима вдруг осознал, что вместе с расслаблением всех мышц он потерял способность сделать вдох, хотя дышать ему почему-то совсем и не хотелось.
«При отсутствии дыхания первыми должны отключиться мозги», – подумал Дима. Так и есть, в глазах уже начали расплываться очертания людей и предметов, и о том, что происходило в комнате, угасающее сознание могло только догадываться. Последнее, что ещё мог видеть Дима, был человек с хорошо знакомым с детства лицом, который, взяв в руки, по всей видимости, кухонное полотенце, принялся собирать так некстати разлившуюся по столу воду.
1) «Тогда мы с тобою ворвёмся
Пройдя через эти врата
Сквозь эти врата в нескончаемый день
В нескончаемый день».
2) Это явление было впервые описано Клапейроном в далёком 1843-м году, а ещё через 40 лет, об этом где-то прочитал Менделеев, после чего в совковых учебниках химии этот закон почему-то упорно называли законом Менделеева-Клапейрона, хотя во всём остальном мире имя Менделеева в этом контексте не используется и этот закон называют именно так, как нужно – законом Клапейрона; что, впрочем, не умаляет заслуг Менделеева, особенно в области улучшения технологии соединения этилового спирта с водой.
3) Кажется, проектировщикам этой конструкции ещё предстояло дорасти до понимания того, что дождь может идти не отвесно, а под наклоном.
4) Более подробно узнать про Касталию и её башни можно, например, прочитав роман Германа Гессе «Игра в Бисер».
5) Не хватит.
2023 ©Dimitry Lyumet
P.S. Все персонажи и ситуации вымышлены. Любые совпадения - случайны.
| наверх |